Гостиница «Сигма» сб. (ил.В.Высоцкого)

– Видишь, мы опять вернулись к разговору о счастье, – сказала она. – Что я знала тогда, шестнадцатилетняя девчонка? Несколько лет, которые «Альберт» – по собственному времени, конечно, – должен был провести в глубинном космосе, представлялись мне безбрежным океаном неизведанного. Так оно, разумеется, и оказалось. Я, да и все мы, альбертиане, мечтала, что наш полет принесет землянам что-то новое, позволит им сделать хотя бы крохотный шаг вперед. Помню чьи-то стихи, посвященные предстоящему старту «Альберта». Милые такие стишки. Автор говорил, что Земля – это улей, а корабли, словно пчелы, улетают к звездам – цветкам Вселенной, и каждая пчела приносит в улей свою каплю нектара… И я мечтала о своей крохотной капельке – помочь людям раскрыть тайну живого, выковать ключи жизни. В полете мы особенно не задумывались о возвращении на Землю. Оно чудилось – честное слово! – таким далеким, почти нереальным. И тот горький для нас, но непреложный факт, что за год ракетного времени там, на Земле, проходили десятилетия, – этот факт воспринимался нами как чистая отвлеченность.

– Разве вы…

– Знали, конечно, – перебила Зарика, угадав вопрос Борцы. – Но знали умом, а не сердцем. Понимаешь?

– Понимаю.

– На обратном пути, перед входом «Альберта» в Солнечную систему, – сказала Зарика, – наш корабельный математик сумел кое-как просуммировать все бесчисленное множество эффектов, связанных с течением времени в ракете, и сообщил, что на Земле теперь двадцать первое столетие.

– А год он не мог определить? – спросил Борца, с жадным вниманием ловивший каждое слово Зарики.

Девушка покачала головой.

– Для этого необходимы слишком сложные подсчеты. На них уже не оставалось времени, – сказала она. – Да и какая для нас была, в сущности, разница – десяток лет в ту или иную сторону? Все равно ведь наше поколение умерло.

Борца кашлянул.

– Знаешь, Бор, я отлично запомнила, до мельчайших подробностей, пышные празднества, которые прошли по всей Земле, – сказала Зарика. – Это было перед самым стартом «Альберта». Люди отмечали начало нового, двадцать первого столетия. Потом я ушла в пространство… И вот, возвратившись на Землю через несколько лет полета, вижу, что перескочила через двадцать первый век, словно через ручей. И от следующего века отхватила порядочно. Так зачем же мы летели? Скажи, Бор, зачем? Ведь вы, земляне, успели уйти далеко вперед. А мы, наоборот, безнадежно запутались, отстали во времени. Кому же он нужен, полет «Альберта»? Может быть, нам вообще не стоило возвращаться?

Зарика закрыла лицо руками.

– Ты не права, Зари. – Борца осторожно отнял ее руки. – Ты же сама говорила, что на борту «Альберта» у тебя созрело несколько новых идей, связанных с биологией.

– А где гарантия, что земляне давным-давно не пришли к этим идеям без моей помощи? – откликнулась Зарика.

– Хоть одна идейка да осталась. А даже ради одной идеи стоит лететь к звездам, – убежденно произнес Борца.

– Хорошо, если осталась… – прошептала Зарика. – Я уже мечтаю поскорее дорваться до биостанции. Руки чешутся. А сейчас так говорят? – посмотрела она на Борцу.

– Говорят, – рассмеялся Борца.

– Прости, Бор. Минутная слабость… – сказала Зарика, вытирая глаза.

Аппарат без перехода влетел в мохнатое облако. В рубке потемнело, и тотчас засветились панели. Изображения на экранах потускнели, приобрели размытые очертания. Борца привычно нажал кнопку инфравидения, и на обзорном экране перед Зарикой снова возникла серебристая капля автолета.

– Нет, полет «Альберта» не мог быть напрасным, – задумчиво, словно отвечая собственным мыслям, проговорила Зарика. – Человечество едино, и поэтому едино его счастье. Каждое поколение вносит свой вклад в общую копилку. Я видела в Гостинице «Сигма», как братаются поколения…

Они помолчали.

– Климат в Сибири начали по-настоящему изменять в девяностых годах двадцатого столетия, так, Зарика? – нарушил паузу Борца.

– В девяностых, – подтвердила Зарика.

– А один историк пишет, что уже в семидесятые годы под Тюменью выращивали свежие помидоры. Чепуха?

Зарика покачала головой.

– Твой историк прав, Борца, – сказала она. – Тюменцы имели собственные овощи за двадцать лет до того, как в Сибири начали перекраивать климат. Мы строили теплицы, которые согревались за счет термальных вод. Да что там теплицы! Мы своими сердцами отогревали Сибирь. И не только для себя. Для вас тоже. Мы, люди, спаяны, связаны каждый с каждым…

Автолет пошел на снижение. Вдали показался город.

– Знаешь, Борца, я чувствую, что не смогла бы снова пойти в дальний поиск, чтобы совершить еще один прыжок во времени, – сказала Зарика. – Вот, кажется, совсем немного побыла я теперь на Земле, но привязалась к ней…

Припомнив что-то, Зарика улыбнулась.

– У нас в «Сигме», в строении, которое занимал экипаж «Альберта», была оранжерея, – сказала она.

– Оранжереи есть там в каждом здании.

– У нас, наверно, была особая. Большая-пребольшая. Прогуливалась я как-то в оранжерее и наткнулась на диковинное растение. Нигде такого не встречала, даже в полете. Дерево – не дерево, куст – не куст… Тонкий ствол, весь изогнутый, будто изломанный, тянется вверх, к солнцу. А со ствола – да, прямо со ствола! – свисают какие-то белые нити. Я подошла поближе, присмотрелась, потрогала рукой – волокна уходят в почву. И тут меня осенило: да это же корни! Да, корни, которые проросли прямо из ствола и тысячами нитей привязывают растение к земле. Вот так и я… вновь привязалась к земле, словно то растение, – закончила Зарика.

Первые дома, утопавшие в зелени, вызвали у Зарики прилив восторженности.

– Никогда не видела таких зданий! – сказала она. – Ни тогда, до старта… ни на корабле, в сферофильмах.

Борца заметил, что Зарика старательно избегала термина «в прошлом», предпочитая говорить: «тогда, до старта» или же просто – «это было тогда…»

Торопливо давая ежеминутные пояснения. Борца и сам новыми глазами смотрел на привычные с детства здания-скалы, где каждая квартира открыта ветру и солнцу, на дома-иглы, взметнувшиеся на тысячу этажей, на дома-подсолнухи, гигантские чаши которых поворачиваются вслед за светилом… Улицы были широкие, прямые, они то разбегались веером, то шли параллельно друг другу.

Приближаясь к цели, автолет сбросил скорость и перешел на планирование.

– Где транспорт? – спросила Зарика, глядя на улицы, по которым сновали пешеходы.

– Транспорт вот, – указал Борца на тучи летательных аппаратов, роившихся вокруг них.

– Я имею в виду – наземный, – пояснила Зарика.

– Наземного транспорта в городе нет. Есть подземный, – сказал Борца.

По мере приближения к центру города дома стали располагаться гуще, но количество зелени не уменьшилось. В листве отсвечивали купола, плоские кровли зданий не известного Зарике назначения, и Борца не поспевал отвечать на все вопросы.

– Вон дом, в котором я живу, – указал он на здание, выросшее впереди, прямо по курсу машины.

Здание, пожалуй, ничем не отличалось от соседних – круглое, окольцованное лоджиями, со светло-кремовой облицовкой, – но Зарике оно показалось знакомым островком посреди моря неизвестности.

Перед дверью, ведущей в квартиру. Борца замешкался.

– Я войду первым, – сказал он. – Бузивса придержу.

Очкастый шимпанзе встретил гостью неприветливо. Однако, к удивлению Борцы, Бузивс на этот раз ограничился лишь недовольным ворчанием.

– Тебе повезло, – сказал Борца, – Бузивс признал тебя.

Шимпанзе стал на четвереньки и, задрав куцый хвост, подошел к хозяину.

– Похож на медвежонка. Миша, Мишка! – позвала Зарика.

Борца поставил цветы в воду, познакомил Зарику с квартирой и роботами. Потом они долго стояли у окна, глядя на город. Верхушки домов-игл еще освещались солнцем, а нижние панели уже начинали светиться, бросая мягкий свет на улицы. Потянуло прохладой.

– Проводишь меня на биостанцию? – спросила Зарика.

– Поужинаем сначала, – ответил Борца.