Красные звезды

Последние слова Навлоева потонули в нарастающем реве. Я задрал голову – что там еще?

Через пролом в крыше проползла красно-белая туша огромного четырехмоторного самолета.

– Пожарник, – флегматично откомментировал Костя.

И точно. Я знал эти самолеты, а точнее – летающие лодки. Они назывались Бе-300. Бе-300 садится на озеро, засасывает на борт семьдесят тонн воды и вываливает их на очаг пожара одной огромной каплей.

В наушники вернулся голос Навлоева:

– Профессор! Сказал! Не тушить водой! Ни в коем случае! Нельзя! Передайте на самолет!

– Не понял… Почему нельзя тушить? Поясните.

Навлоев что-то переспросил у Перова и ретранслировал его ответ мне:

– Горит! Генератор отрицательной жидкости! Там температура! Как на Солнце! Вода мгновенно разложится! На кислород и водород! Получится гремучий газ! Это взрыв!

Я, конечно же, ничего никому передать не успел. Белая лавина – именно так выглядит извержение водяного потока с пожарного самолета – с библейским грохотом сошла в бетонную чашу.

На пару секунд воцарилась недобрая, небывалая тишина.

Затихло воющее пламя.

И даже шум турбин удаляющегося самолета снесло свежим ветром.

А потом – потом ка-ак рвануло!

Мы с Костей, тертые перцы, в этот момент уже лежали на полу под прикрытием провалившегося со второго этажа железного гроба электронного микроскопа, и потому ударная волна не расплющила нас о противоположную стену, а вихрь осколков арматуры не пробил наши КАЗы навылет.

Мы бы не поспешили забиться в укрытие, не будь предупреждения профессора, и наверняка погибли бы. Своим предвидением взрыва гремучего газа профессор Перов спас наши жизни… И свою, если вдуматься, тоже.

– Итить его налево, – выдохнул Костя.

Я осторожно выглянул из-за края электронного микроскопа. Стометрового завала больше не было. Точнее, от него остался скелет из двутавровых балок. А всю «плоть» в виде раскрошившегося бетона, горелой мебели и обломков лабораторного оборудования выдуло взрывной волной к чертовой бабушке.

Путь был свободен!

Вот это классическое «не было бы счастья, да несчастье помогло»!

– Навлоев, как слышите? – спросил я у бездушного эфира.

Не сильно-то я надеялся на ответ: их всех запросто могло пришибить взрывом гремучего газа. Но тем приятнее было ошибиться!

– Я же говорил: не надо воду лить, – мрачно сказала рация.

Охранник был жив. И более того: после взрыва слышимость чудесным образом улучшилась!

– Говорил. Времени было слишком мало.

К счастью, Навлоев всё понял правильно и не стал устраивать истерик.

– Вы должны спешить. Потекла отрицательная жидкость. Профессор говорит, она очень опасная…

«Час от часу не легче!»

– Что еще за жидкость?

Но тут наше общение было пресечено новой порцией помех.

Что ж, отрицательная жидкость или положительная – надо идти вперед. Уплочено!

Глава 3 Отрицательная жидкость

Напасть, о которой говорил охранник Навлоев, мы увидели, когда вышли на финишную прямую – коридор, конец которого упирался в обшитую нержавейкой дверь с красным крестом и надписью «Медпункт».

На керамических плитах пола там и здесь стояли лужи цвета малинового варенья. Лужи эти, впрочем, не казались вязкими. Они выглядели текучими, я бы даже сказал – сверхтекучими.

Сразу было видно, что это не вода с красителем и вообще не водный раствор чего-либо. Химический анализатор, которому я пробовал скормить капельку жидкости, лишь возмущенно затарахтел и выдал ошибку. Мол, не желаю даже голову ломать над такой несусветной дрянью!

Пятна малиновой жидкости были окружены искрящимися кольцами, в которых я после жестокой борьбы со своим чувством реальности признал изморозь.

«Изморозь? Здесь?! На границе очага горения?!»

– Это та самая отрицательная жидкость, – с завидной уверенностью сказал Костя.

– Наверное.

– Я думал, раз ты физик, то…

– Я экс-физик. И первый раз в жизни о такой слышу… Идем дальше.

Когда нас от нужной двери отделяли десять шагов, раздался негромкий треск, и кусок стены слева от нас осыпался мелким крошевом. Через дыру в коридор влетело множество малиновых шариков. Они бились о пол, отскакивали, летели в противоположную стену, в потолок…

Я не сразу сообразил, что перед нами всё та же отрицательная жидкость, капли которой почему-то решили проявить свойства твердого тела.

Вдоволь нарезвившись, капли начали одна за другой разбиваться о пол и растекаться уже знакомыми лужицами. Минута сюрреалистических метаморфоз – и дорогу нам с Костей перегородил широкий разлив отрицательной жидкости, обрамленный ледяными кристаллами, каждый длиной с сосновую иголку.

Разлив можно было обойти по-над самой стеночкой. Но я решил, что, коль скоро КАЗ выдерживает тысячу градусов нагрева, то контакт с какой-то холодной отравой для него – сущая ерунда.

Увы! КАЗ воспринял малиновые лужи, по которым ступали подошвы моих сапог, самым скверным образом.

– Температура поверхности минус двести шестьдесят пять градусов Цельсия. Прогноз по безотказной работе костюма – девять минут, – безмятежно проворковал искусственный интеллект КАЗа.

– Костя, ты это слышал? – спросил я Тополя.

– А чему удивляться? Недаром же жидкость – «отрицательная»! Вот и температура у нее отрицательная! Я лично стараюсь на лужи не наступать.

Я тоже постарался «не наступать». Получалось так себе.

Но мы все-таки дошли. На удивление хорошо сохранившаяся дверь медпункта была не заперта. Я театральным рывком распахнул ее, испытывая прилив внезапно нахлынувшего раздражения.

«Черт возьми! Да что же мешало этим штатским попросту убежать отсюда самостоятельно?! Потянул на себя дверь, вышел…»

Однако когда мозг склеил цельную картину из фрагментов, выхватываемых из полутьмы лучами наших фонарей, я всё понял.

Ровно в полутора метрах перед дверью громоздилась густая сеть металлоконструкций. Поначалу мне показалось, что это силовой набор железобетонных перекрытий. Но всё было еще интереснее. Во время первого взрыва сюда прилетела клеть из стальных труб весом тонн в сорок. Пробив потолок, она взрыла пол, деформировалась и наглухо заперла выход из медпункта.

И хотя вывал гипсовых перегородок расширил медпункт до размеров ночного клуба, свободных проходов на волю от этого не прибавилось.

Получилась ловушка. Просторная, но – ловушка.

Затем мы разглядели наших подопечных.

Профессор Перов, похожий на подслеповатого филина, сидел на массажном столе и с отсутствующим видом листал книгу толщиной в покрышку от «Камаза». Не знаю, можно ли сказать, что он ее «читал», ведь подсвечивать себе ему приходилось экраном какого-то приборчика.

Чернобровый Навлоев, мой бессменный абонент, стоял на упавшем шкафу со всякой медицинской ерундой, неподалеку от входа, и темпераментно дрючил рацию – в ней, похоже, сел аккумулятор.

Третьей в этой компании была симпатичная, хотя и несколько не в моем вкусе, рыжеволосая девушка лет двадцати пяти с глазами-озерами и веснушчатым носом утенка.

Девушка сидела на столе для хирургических операций и подправляла ногти пилочкой.

Почему вся троица предпочла возвыситься над полом, взобравшись на подручную мебель, я сообразил сразу же: повсюду стояли лужи отрицательной жидкости, и эти лужи росли.

Стоило только адской субстанции добраться до какой-либо органики, как той приходилось худо. На моих глазах задымилась и начала распадаться ножка деревянного табурета. Бесследно исчезла пластмассовая ручка. Испарился растоптанный бутерброд с ветчиной…

Рыжая девушка заметила нас первой.

– Меня зовут Лиза, и я беременна! – объявила она.

– С добрым утром, Лиза, – сказал я тусклым голосом мужчины, давно освободившегося из-под власти красивых женщин.

– А меня зовут Костя, и я холост, – представился Уткин. – Жаль, что вы, наверное, замужем.