Моя королева

Но хотя Элизабет и размышляла об этом, ответ ей был известен. Пусть ее способности говорить и писать на разных языках или с легкостью подсчитывать в голове колонки цифр новы и необычны, но мир, в котором она живет, в основном управляется мужчинами… – и он их вполне устраивает.

Но это еще не значит, что ее он тоже должен устраивать.

Сунув в боковой замок своего секретера маленький ключик, который она втайне носила на цепочке у себя на груди, Элизабет нажала на фальшивое днище под средним ящиком. Она вынула оттуда небольшую стопку бумаги, пролистала ее, нашла то, что искала, и прочла заглавие.

«Письмо в защиту равенства женщины с мужчиной… написанное некоей знатной леди».

Элизабет улыбнулась. Это одно из ее самых удачных произведений. Она подозревала об этом с того дня, как представила в редакцию статью для публикации. Сегодняшний гнев отца и ажиотаж, явно произведенный ее опусом в Лондоне, только подтверждали это.

Отложив в сторону рукопись, Элизабет вынула из ящика экземпляр «Наблюдательницы». В отличие от номера, который был брошен в огонь за завтраком сегодня утром, этот был двухгодичной давности, и его читали и перечитывали столько раз, что края обтрепались и порвались. Стояло радостное летнее утро, совсем как сегодняшнее, когда Элизабет, сидя в корбриджской библиотеке, где выдавали книги на дом, случайно наткнулась на одну статью в этом журнале. Внимание ее привлек заголовок, но очень скоро ее очаровала искренность самой статьи.

«Слышанные мной от многих мужчин возражения, что образование сделает нас слишком самоуверенными, само по себе неубедительно и несправедливо, потому что ничто, кроме знаний, не избавит нас от праздности и суеты, в которых нас обвиняют…»

Наконец-то, подумала она тогда, вот журнал, осмеливающийся предоставлять свои страницы женщинам, которые не боятся высказать убеждения, долгие годы хранившиеся под спудом. Элизабет купила тогда номер этого журнала и прочла его от корки до корки, а потом сидела допоздна, сочиняя хвалебное письмо издательнице, мисс Элайзе Хейвуд, популярной романистке и автору пьес. К сожалению, большую известность этой особе принесло то, что она оставила своего мужа, который дурно с ней обращался, нежели ее литературное дарование.

За сим последовала переписка, превратившаяся в дружбу между двумя одинаково мыслящими женщинами, происходившими из совершенно разных слоев общества. Наконец-то Элизабет узнала, что такое общность взглядов, и получила подтверждение мыслям и мнениям, которые обрела по мере своего взросления. И вот однажды Элизабет получила предложение принять участие в журнале, написав что-то свое, анонимно, разумеется, потому что если бы обнаружилось, что дочь одного из самых знатных вельмож Англии проповедует подобные идеи, разразился бы ни с чем не сравнимый скандал.

Поначалу Элизабет всего лишь намеревалась написать простое исследование ущерба, происходящего от того, что женщин не допускают в те же научные сферы, что и мужчин. «Почему, – письменно вопрошала она, – почему все считают, что женский интеллект лучше удовлетворяется выбором ленточки для волос или размышлениями о том, куда лучше положить стежок на вышивке, чем занятиями философией либо историей?» За этим рассуждением последовало второе, а потом, прежде чем Элизабет спохватилась, и другие, и в конце концов получилось, что она стала писать развернутые «Письма знатной леди» по поводу каждой удачной публикации в журнале.

Элизабет взяла чистый лист бумаги и приготовилась сочинять очередное письмо в журнал. Прежде чем обмакнуть перо в чернила, она на мгновение задумалась, мысленно возвращаясь к сцене, разыгравшейся сегодня за завтраком.

«Что вы намерены делать сегодня, дочь моя?»

Элизабет начала писать своим изящным аккуратным почерком:

«Письмо знатной леди, протестующей против того, что молодых женщин заставляют сидеть за рукоделием…»

Глава 2

Месяц спустя…

Дорожная карета Сьюдли катилась, подпрыгивая, по ухабистой нортумбрианской дороге. Над развалинами Адрианова вала нависла темная мгла. Небо было затянуто облаками, не пропускавшими солнечного света, а ветер только слабо шевелил высокий болотный тростник, отчего казалось, будто карета плывет, подхваченная дыханием дремлющего дракона из старой сказки, который прячется среди пустынных, поросших вереском холмов.

В экипаже сидели Элизабет и Изабелла; снаружи их охраняли два самых надежных вооруженных телохранителя герцога – огромные горы мускулов и мяса, именуемые Тайтусом и Манфредом. Конечно, имелся еще и кучер Хиггинс, но в нем не было ничего угрожающего, поскольку росту в нем было всего лишь пять футов, а весу – десять стоунов[2] вместе с сапогами. В то утро они пустились в дорогу поздно и остановились только один раз, чтобы дать отдых лошадям, а сами с удовольствием позавтракали хлебом, ветчиной, сыром и терпкими яблоками из сада Дрейтонов, которыми снабдила их герцогиня. Уже смеркалось, когда они приблизились к северной границе Англии, где им предстояло провести ночь в придорожном постоялом дворе. Если все пойдет, как было задумано, завтра в этот же час они доберутся до цели своего путешествия – имения их вдовствующей тетки Идонии.

Там-то Элизабет и начнет отбывать наказание по-настоящему.

– Не могу поверить, что все это случилось, – пробормотала девушка. Она прислонилась головой к прохладной оконной раме, и когда заговорила, от ее дыхания оконце запотело.

– Можно было ожидать, что отец в конце концов узнает правду об этих письмах, Бесс, – сказала сидевшая напротив Изабелла. – Это было всего лишь делом времени.

Почти те же слова произнес их отец, когда несколькими днями ранее неожиданно вызвал к себе в кабинет Элизабет.

– Обманут! Осмеян! И кем! Собственной дочерью!

От кипевшего в нем негодования задрожали пузырьки с чернилами на письменном столе.

– Вы, Элизабет Реджина, и раньше позволяли себе разные выходки, но это?! И, что еще хуже, как могли вы подумать, что я ничего не узнаю?

Она сидела перед отцом, которого никогда не видела таким разгневанным, и в глубине души не могла не признаться, что ей самой даже немного хотелось, чтобы все раскрылось.

Конечно, можно было время от времени разжигать споры за завтраком, но в статьях для «Наблюдательницы» Элизабет выражала мысли, которые никогда не осмелилась бы высказать вслух. Она говорила себе, что беседует с каждой женщиной, когда-либо жившей на свете и вынужденной молча со всем соглашаться, и с каждой молодой девушкой, чей дух задыхался под гнетом невежества. Ей так хотелось что-то изменить, но теперь, оглядываясь назад, она понимала, что не это желание снедало ее. Элизабет видела выражение материнских глаз, когда в то утро герцогиня спокойно сидела в кресле в углу, а герцог рвал и метал. Этот взгляд словно говорил: «Вы не в силах изменить этот мир, дочь моя. И вам следовало бы это понимать».

В то утро герцог чуть ли не целый час бранил Элизабет, перечисляя все ее пороки, а потом наконец упал в кресло и окинул дочь сердитым разъяренным взглядом.

– Теперь я должен решить, что с вами делать, – сказал он, качая головой в парике. – Жаль, что вы слишком взрослая, чтобы отправить вас в монастырь.

Тут вмешалась герцогиня:

– Аларик, право же!

– Да так оно и есть, Маргарет. Мне следовало бы так поступить восемь лет назад, когда она впервые совершила тот подвиг в Кенсингтоне, опозорив нас перед королевой. Мне следовало тогда уже понять, что все плохо кончится.

Герцог вздохнул, покрутил свободный конец своего снежно-белого галстука, обдумывая приговор дочери. Потом наконец произнес:

– Ладно, сейчас уже поздно исправлять прошлые ошибки, но кое-что мне пришло в голову. – Тут он посмотрел на Элизабет: – Я придумал. Вы поедете к Идонии.