Рожденный с мертвецами

Не дожидаясь ответа, Сибилла скорым шагом удалилась из холла. Кляйн остался один.

7

Я имею в виду то, что они с их наймитами-психиатрами называют «бредовыми системами». Незачем уточнять, что «бред» всегда официально определен. Нам о реальном и нереальном беспокоиться не нужно. Они выступают только с позиций целесообразности. Важна система. Как в ней располагаются данные. Одни последовательны, иные распадаются.

Томас Пинчон. Радуга гравитации.
Перевод А. Грызуновой, М. Немцова

Опять мертвецы на утреннем рейсе из Дар-эс-Салама. Теперь трое. Три мертвеца лучше, чем пять, решил Дауд Махмуд Барвани, но все равно больше чем достаточно. От прошлых, правда, не было никаких неприятностей: улетели в тот же день вечерним рейсом. Все равно, находиться на одном маленьком острове с такими существами тягостно. Почему, имея на выбор целую планету, они тянутся в Занзибар?

— Борт у терминала, — объявил диспетчер.

Тринадцать пассажиров. Местных жителей санитарный инспектор выпустил через выход номер один: два журналиста и четыре депутата законодательного собрания, вернувшиеся с всеафриканской конференции в Кейптауне. Потом Барвани пропустил чопорных неулыбчивых японцев, обвешанных камерами, — еще четыре человека. Дошла очередь до мертвецов; к удивлению Барвани, это были те же самые: рыжий, безбородый с каштановыми волосами и брюнетка. Неужели у мертвецов столько денег, что они могут летать из Америки в Занзибар каждые несколько месяцев? Рассказывали, будто каждый мертвец, вставая из гроба, получает золотые слитки по собственному весу. Теперь история казалась Махмуду Барвани правдоподобной. Не к добру таким существам странствовать по миру, а в Занзибаре им в особенности нечего делать. Впрочем, у него, Дауда Барвани, выбора нет.

— Добро пожаловать вновь на наш остров пряностей! — объявил санитарный инспектор, улыбаясь официальной улыбкой.

«Что будет, когда мои собственные дни на этой земле подойдут к концу?» — подумал Дауд Махмуд Барвани, и не в первый раз.

— Ахмад Хитроумный и Абдалла-не-помню-кто, — сказал Кляйн, — Ни о чем другом она не пожелала говорить. История Занзибара.

Он опять сидел в домашнем кабинете Джиджибоя. На этот раз огни Лос-Анджелеса светили тускло, теряясь в пелене теплого дождя.

— Знаешь, я давно не чувствовал себя таким неуклюжим. С четырнадцати лет, наверное. Нельзя задавать прямых вопросов. Среди них я был инвалидом, иностранцем, ребенком!

— Думаешь, они раскусили, что ты не мертвец? — спросил Джиджибой.

— Не знаю. Они вроде бы деликатно развлекались за мой счет, но, возможно, у них так принято с новичками. Не только прямых обвинений, но и намеков на то, что я самозванец, не было. Никто не поинтересовался, зачем я здесь и как я, собственно, умер. Глядя Сибилле в лицо, я тянулся к ней, как мог, надеялся, что она сделает шаг навстречу, но все напрасно. Контакта не вышло. То есть совсем никакого: можно подумать, я встретил на академической вечеринке коллегу из другого университета, только что открывшего золотую жилу. Мне объяснили, что султан Ахмад перехитрил Абдаллу, после чего последний ударил султана кинжалом. Остальное ей неинтересно.

На полке у Джиджибоя стояла знакомая книга: двухтомник «История Восточной Африки» Оливера и Мэтью. Сибилла годами брала ее с собой в любую поездку, пока они были женаты. Кляйн осторожно снял с полки первый том.

— Сибилла сказала, что официальная история того эпизода неполна и неточна. Она только сейчас установила истину, самостоятельно. Откуда мне знать? Может статься, она пересказала мне официальную версию, шутки ради. В качестве недавнего открытия. Ну-ка, посмотрим…

В именном указателе нашлось пять Ахмадов, но хитроумного султана среди них не было. Ахмад ибн Маджид, оказавшийся арабским летописцем, нашелся только среди примечании. Так же не удалось обнаружить ни одного Абдаллы, властителя Занзибара.

— Что здесь, интересно?

— Это не имеет значения, дорогой Хорхе, — негромко сказал Джиджибой.

— Почему не имеет? Погоди.

Изучив сводные таблицы, Кляйн убедился: ни одного правителя Занзибара не звали Ахмадом. Ни одного не звали Абдаллой. Нашелся только некий Маджид ибн Саид, правивший во второй половине девятнадцатого века.

— Оксфордская «История Восточной Африки»?

— Она самая. Ни одна деталь не совпадает. Ахмад Хитроумный, по ее словам, взошел на престол в тысяча восемьсот одиннадцатом и покорил Занзибар семь лет спустя. На самом деле султаном Омана в восемьсот шестом году стал Сейид Саид аль-Бусейди, правивший пятьдесят лет. Он-то и захватил Занзибар, но в тысяча восемьсот двадцать восьмом году, а Мвеньи Мкуу, которого он заставил подписать договор, это Хасан ибн Ахмад Алави… — Кляйн покачал головой. — Совсем не такая история и совершенно другие персонажи.

— Мертвецы часто озорничают, — улыбнулся Джиджибой.

— Допустим. Но как она могла сочинить такую дивную историю под видом научного открытия? Более скрупулезного исследователя, чем Сибилла, я не встречал! Она бы никогда…

— Разумеется. Сибилла, которую ты знал, мой друг, — не смогла бы. Я пытаюсь объяснить тебе: пойми, это новая личность в старом теле.

— Личность, которая перевирает историю?

— Личность, которая шутит.

— Ага… — насупился Кляйн. — Значит, шутит.

Все сходится: «Для мертвеца вселенная — игрушка из дешевого пластика. Нет для него вещей, которые бы он принимал абсолютно всерьез».

— Действительно, почему бы не подшутить над скучным занудой-мужем, явившимся в «ледяной город» в виде фальшивого мертвеца? Почему бы не изобрести легенду с красочными персонажами? Остроумно, но жестоко, на мой вкус. Наверное, таким способом она указала мне, что не надо выдавать себя за другого. Какого же я свалял дурака!

— Что собираешься делать?

— Не знаю, — пожал плечами Кляйн.

Игнорируя советы Джиджибоя и голос собственного разума, Кляйн взял новую порцию капсул у Долоросы и снова отправился в Сион. Зачем? Ради болезненного удовольствия уличить Сибиллу в обмане? Так трогают языком десну на месте потерянного зуба.

Он потребует, чтобы Сибилла отвечала серьезно. Отпусти меня, но скажи только правду!.. Всю дорогу до Юты Кляйн репетировал и отшлифовывал свою речь, но впустую: на этот раз ворота Сиона не открылись. Автомат просканировал поддельную карту резидента Олбани и сообщил, что документы недействительны.

На этом надо было остановиться. Вернуться в Лос-Анджелес, собрать осколки и склеить жизнь заново. Академический отпуск подходит к концу, впереди летний семестр. Надо работать.

Кляйн вернулся в Лос-Анджелес, но лишь для того, чтобы собрать новый чемодан, побольше. Теплым майским вечером реактивный лайнер поднялся в воздух, чтобы перенести Кляйна через Северный полюс в Лондон. Перехватив кофе с булочкой в буфете аэропорта, Кляйн успел на африканский рейс. В иллюминаторе сменяли друг друга Средиземное море, оказавшееся на удивление узким, желтовато-коричневая Ливийская пустыня, могучий Нил, с высоты десяти миль похожий на грязный шнурок. Сонному Кляйну показалось, что за двойным конусом Килиманджаро, увенчанным снегами и прикрытым дымкой, тускло сверкают отблески солнца на волнах Индийского океана.

Остроносый самолет резко пошел на снижение, и через несколько минут Кляйн стоял под ослепительным солнцем на бетоне Дар-эс-Саламского аэропорта, вдыхая теплый сырой воздух.

Только он не чувствовал себя готовым лететь в Занзибар: без двух-трех дней отдыха не обойтись. Выбрав наугад, за экзотическое имя, отель «Аджип», Кляйн взял такси. Очерченный плавными линиями, опрятный, в стиле шестидесятых, «Аджип» был гораздо дешевле «Килиманджаро», где Кляйн останавливался в прошлый раз. Прекрасное место среди садов на берегу океана. Кляйн решил прогуляться и понял, насколько его вымотали события последних дней; пришлось вернуться в отель. Проснувшись через пять часов с тяжелой головой, он принял душ и переоделся к обеду. Ресторан оккупировали краснолицые рыжие здоровяки без пиджаков и в расстегнутых белых рубашках, сразу напомнившие Кляйну Кента Захариаса. Но эти были живее некуда — инженеры, судя по разговору, и англичане, судя по акценту. Они строили электростанцию и плотину, а может, электростанцию без плотины — понять было не так просто. Беседовали англичане громко, а джину пили много. Хватало здесь и сдержанных японских бизнесменов в темно-синих костюмах, при узких галстуках, а за соседним столом пятеро загорелых мужчин болтали на иврите — израильтяне, вне всякого сомнения. Единственными африканцами в ресторане были официанты и бармены.