Случайные помехи

Курсант поднялся со стула и сделал несколько шагов по комнате, разминая затекшие от долгого сидения ноги.

– А как, собственно, пользоваться такими часами? – спросил он.

– Я все объясню вам. Завтра, когда придете за моим подарком. Договорились?

– Гм…

– И еще. Простите за нескромный вопрос: вам нравится Женевьева Лагранж? Вы любите ее?

– Какое вы имеете право спрашивать меня об интимных вещах, не имеющих к вам никакого касательства?

– Извините, извините старика. Сейчас вы убедитесь, что мной движет отнюдь не праздное любопытство. Итак?..

– Люблю ли я Женевьеву? Пожалуй, нет, – покачал головой курсант. – Скорее, я просто испытываю симпатию к ней.

– Превосходно. А она к вам?

– Может быть.

– Отменно! – щелкнул пальцами часовой мастер. – В таком случае я прошу вас оставить мне до завтра фотокарточку Женевьевы Лагранж.

– В колдуна играете? Имейте в виду, эта профессия исчезла с Земли еще в средние века.

– Нет, мой молодой друг, – рассмеялся часовщик, – все гораздо проще. Поскольку у вас взаимная симпатия с восходящим светилом медицины, я хочу выгравировать ее портрет на внутренней крышке часов. И поверьте, это будет одна из самых превосходных гравюр на свете, которой не устыдился бы и сам Альбрехт Дюрер… Что же касается часов, которые вы завтра получите… Я уж не говорю о том, что они будут абсолютно точны. Кроме того, они смогут показывать вам настроение человека, с которым вы общаетесь.

– Вы добрый человек. Не знаю, как и благодарить вас, – произнес курсант, протягивая часовщику фотокарточку Женевьевы – пышноволосой юной женщины с сосредоточенным выражением лица.

– Знаете, жизнь сделала меня таким, – заметил часовщик, пряча портрет. – Глядя на вас, я вспомнил собственную молодость, и отчего-то стало грустно. Старик сделал паузу и вдруг хитро улыбнулся:

– А знаете, я делаю вам подарок не совсем бескорыстно. Если мои часы вам понравятся, вы расскажете о них другим, даже на Луне. Реклама – лучший двигатель торговли. Ну, а о тайне часов будем знать только вы да я. конечно, если вы не сочтете нужным рассказать о ней еще кому-нибудь.

Покинув наконец словоохотливого часовщика, курсант вышел из лавки и зашагал к гостинице, расположенной в центре Тристауна. Он решил пройтись пешком, чтобы привести в порядок мысли и разобраться в ощущениях. Шагал рядом с ручейком бегущей ленты, поглядывая на разнокалиберные дома, выстроившиеся вдоль улицы.

Обширный участок был огорожен полупрозрачной пластиковой стенкой, искрящейся в лучах заходящего солнца. «Однако же, и засиделся я в лавке», – покачал головой курсант. Над стенкой красовался щит к надписью: «Здесь будет заложен первый в Тристауне дом-игла».

В другое время он непременно остановился бы, расспросил манипуляторов, которые возились на строительной площадке, готовя ее к рытью глубокого котлована под фундамент. Но сейчас голова его была занята другим.

Близ перекрестка на лужайке мальчишки гоняли мяч, используя в качестве ворот два небрежно брошенных на землю школьных ранца.

– Давай пас, Сережка! – донесся до него пронзительный возглас. Это кричал кто-то из нападающих.

«Вот уж не думал, что в эдаком дальнем углу тезку повстречаю», – с улыбкой подумал курсант.

Впечатления от долгого разговора с часовым мастером никак не желали выстраиваться в единую линию. Что-то продолжало беспокоить мозг.

Сергей мысленно начал воспроизводить – в который раз! – разговор с часовщиком, и в памяти выплыло: «Вами освоенные планеты». Так, кажется, сказал старик. Кем это, собственно, «вами»?..

«Заговаривается дед, – подумал Сергей. – Но вообще-то – милый, доброжелательный человек. Философствует довольно любопытно. И, похоже, большой мастер своего дела. Такие часы изготовил – глаз не оторвать! Что на витрине, что в лавке. Неистощимая выдумка у этого человека!»

Потом мысли его приняли другое направление. Он стал думать, как это можно сконструировать прибор, который бы показывал настроение собеседника. Что ж, в этом нет ничего необыкновенного. Пожалуй, даже странно, что никто еще, кроме старого часовщика, до этого не додумался. Любое настроение человека связано с определенными биотоками в головном мозге. Ток вызывает в своей окрестности электромагнитное поле. Пусть слабое – это не принципиально. Главное, уловить его, для этого нужна достаточно чувствительная система. Да, но как классифицировать эти поля? В этом, пожалуй, главная загвоздка…

Он размышлял, глядя на играющих мальчишек, пока пестрый клоунский мяч не подкатился к его ногам. Сергей поддел его носком и ударил с такой силой, что мяч свечой взмыл в темнеющее тристаунское небо под восторженные крики игроков. Помахав им на прощание рукой, Сергей двинулся дальше.

Делами сегодня, пожалуй, заниматься поздно, решил он. Отложим их на завтра.

В гостинице Сергей долго не мог заснуть, ворочался на жестковатом широком ложе.

Близятся к концу годы учебы и стажировки. Неуклонно приближается время начала великого Эксперимента, в котором ему, волей судьбы и отборочной комиссии, суждено участвовать, а может быть и сыграть одну из главных ролей…

1

Сквозь бездну прыжок, сквозь завалы Вселенной,

Сквозь время, сквозь тайны, сквозь смерть и увечья.

Но ты – ты останься вовек неизменной,

Душа моей песни,

Душа человечья!

И снова – прощанье.

И снова – дороги,

И хлещут огнем раскаленные дюзы,

И тают на дне золотые отроги,

Накинув на плечи туманные блузы.

И тает сомненья инертная масса,

И ливням космическим сердце открыто.

Уводит ракету спиральная трасса —

Любви и мечты голубая орбита.

Хотя внизу, среди густой зелени, было относительно тихо, – здесь, на большой высоте, полноправно хозяйничал ветер, и кабину фуникулера, ползущую по стальному канату, сильно раскачивало. Зойка, честно говоря, немного побаивалась, хотя старалась не показать виду. Она вообще плохо переносила качку, особенно в последнее время. Крепко обхватив обеими руками никелированный поручень, она время от времени даже выглядывала в чуть приоткрытый иллюминатор, и ветер расшвыривал ее светлые кудряшки.

Глубоко под прозрачным полом медленно проплывало ущелье, поросшее деревьями и кустарником, среди которого преобладал дикий орешник. Ближе к покатым вершинам зелень редела, постепенно сходя на нет. Верхушки гор выглядели голо и уныло. Проскакал по дикой тропке горный козел, кажущийся сверху крохотной точкой. Замер на несколько мгновений и исчез, куда-то спрятался.

– «…Уступ за уступом, и снова уступы тяжелые. Ребристые склоны, как лезвие вечное, голые…» – негромко произнесла Зойка в пространство чьи-то запомнившиеся с детства строки, и резкий порыв ветра унес ее слова.

Однако Сергей, видимо, расслышал их, а может, просто угадал по движению губ. Помолчав с минуту, он продолжил, наклонившись к ее уху:

– «Здесь сам выбирай себе путь, а не прячься за спину товарища. Здесь мрамора мрачные глыбы – отнюдь не товар еще. Примерься: не чувствуешь сил – уходи своевременно».

– «Не эти ли горы навеяли Врубелю Демона?» – закончила Зойка, теперь уже погромче, так что на нее оглянулись.

Сергей Торопец любил стихи и знал их на память великое множество, служа для друзей чем-то вроде ходячей энциклопедии по поэтической части, как назвала его однажды Женевьева. Его страсть переняла отчасти и Зойка.

Оба засмотрелись вниз, словно видели горы сверху впервые.

– Не укачало? – спросил Сергей, снова наклонившись к ней.

– Нет, – ответила Зойка, и она надолго замолчали, стоя рядом.

Тяжелый рюкзак Сергея стоял у его ног.

Подступала осень, и это чувствовалось в красках природы, к которым что ни день прибавлялось пестроты. Кое-где скалистые пики, торчащие из округлых склонов, цеплялись за рваные клочья тяжелых облаков, пронизываемые лучами утреннего солнца.