Вечер, 2057 год

Вечер, 2057 год

Александр Трубников Вечер, 2057 год

Сидя на красивом холме,

Я часто вижу сны, и вот что кажется мне:

Что дело не в деньгах, и не в количестве женщин,

И не в старом фольклоре, и не в «новой волне»…

Б. Гребенщиков

Песчаный пустырь, отделяющий бесконечную свалку от окружного шоссе, тонул во мраке. Звезды и луну пеленал смог, и там, куда не доставал свет фонарей, было темно хоть глаз выколи. Маленький костер, разложенный на песке, казался в фиолетовом мареве огоньком газовой горелки. Вокруг костра лежала компания бродяг.

День оказался удачным – они наткнулись на контейнер телевизоров, в которых еще использовались микросхемы, сдали их в пункт приема и выручили круглую сумму, которой хватило с лихвой и на еду, и на развлечения.

Грязный как трубочист молодой парень приподнялся на локтях и пьяно огляделся по сторонам.

– Слышь, Ригель, врубай свою технику, хоть новости поглядим, – прокаркал он, обращаясь к поджарому, давно не стриженному мужику.

Тот, кого он назвал Ригелем, очумело замотал головой, навел резкость и, тихо матерясь, принялся прилаживать к аккумулятору разноцветные провода, соединяя его с обломком телевизионной моноплиты. Покрутив антенну, он добился устойчивого изображения. Трещина в центре экрана сильно искажала звук, но слова удавалось разобрать почти все.

– Эх, Ригелетто, – восхитился молодой, – ну что бы мы без тебя делали?!

– Квасили бы, как обычно, – вмешался в разговор третий, чья привычка держать сигарету тремя пальцами, огоньком к ладони, выдавала бывшего зэка, – заткнись, Зужа, ща социальная лотерея после рекламы. Будем глядеть.

– Бяха, ты в натуре веришь в это фуфло? – спросил Ригель, почесываясь. – Это же для народа, заместо боженьки, чтобы мечтали про лучшую жизнь. А на самом деле – понты для лохов.

– Заткни скворечник, сам ты лох! – рявкнул в ответ Бяха. – У нас на зоне один ботаник опущенный был, он при мне выиграл миллион по карточке. Сразу же освободился, дом купил, а потом всех, кто его в лагере нагибал, взял по соцлимиту в слуги и устроил им такую житуху, что они через три месяца согласились на двойной срок обратно, на подводные рудники, в солнечный Шпицберген…

Ригель авторитетов не признавал. Он было вскинулся, чтобы ответить, но над костром, прерывая назревающую драку, вспыхнул ярко-белый прожектор.

На песок, посверкивая мигалкой, опустился милицейский антиграв. Машина была старая, производства Симбирского завода, изрядно помятая и крашенная дешевой серой эмалью. Из нее выбрались два мента патрульно-постовой службы.

– Так, – сказал старший мент, – знакомые все лица. Готовим документы для проверки, граждане.

– Все пучком, начальник, – миролюбиво осклабился Бяха. С появлением антиграва он присел на корточки. – Мы люди мирные, культурно отдыхаем.

– Документы, тебе сказали, урод, – набычился мент помоложе и положил руку на кобуру парализатора.

Бяха злобно поглядел на ментов, но спорить не стал. Они явно уже успели вмазать, и, похоже, им не хватило – отсюда и ночной наезд. Бывший зэк кивнул, он и оба его товарища принялись шарить по карманам в поисках карточек. Бомжиха, лежащая на песке, признаков жизни не подавала.

– Зужа, Ригель, – буркнул Бяха, – Масяню растолкайте, мля.

Бомжи ринулись к неподвижному телу.

– Стоять! – заорал молодой мент и вытащил парализатор. При этом его слегка пошатывало.

– Да нормалек, начальник, – прогудел Бяха, – ну перебрала девка слегонца, с кем не бывает. Пусть Зужа ей поможет.

Мент махнул парализатором от Зужи к Масяне. Тот шустро достал у нее из-за пазухи карточку и приложил ее к считывателю одновременно с большим пальцем подруги. Старший мент посмотрел на данные, которые высветились на мониторе, нащупал у бомжихи пульс на шее и удовлетворенно кивнул. Зужа и Ригель по очереди повторили процедуру идентификации.

Когда очередь дошла до Бяхи, экран считывателя осветил откормленные рожи ментов красным светом, и оба пэпээсника облегченно вздохнули.

– На карточке минус сто два, – объявил старший. Младший потянулся к ремню, на котором висели наручники.

– Как сто два, начальник?! – вытаращился Бяха. – Падла буду, днем в ларьке затаривался, было минус девяносто пять! Я закон знаю, на моей категории соцкредит сотка, на том стоим.

– А леший тебя знает, – злорадно ответил молодой, – может, накачался да перепутал. Давай, короче, собирайся. Мы тут с управляющим тысяча тридцать пятого жилтоварищества договорились, покрасишь два подъезда – червонец тебе на карточку, остальное, сам понимаешь, в фонд охраны правопорядка…

– Мужики, – обиженно загундосил Бяха, – у нас тут хабара на полтинник. Завтра в восемь часов скупка откроется, я счет пополню, и вся любовь…

– Вот уж хрен тебе, бомжара, – жестко произнес старший, – сегодня ты попал. Давай, лезь в машину, пока в управление не повезли. Там отработкой не отделаешься, за превышение соцлимита по новому постановлению суд и до трех месяцев принудительных работ.

– Ну, магарычом-то хоть поделитесь? – Бяха сделал характерный синяковский жест.

– Тут как управишься. Ты с нами по-хорошему, так и мы с тобой тоже.

Бяха, подхваченный с двух сторон, ритуально завыл: «А на черной скамье, на скамье подсудимых…» – и скрылся в «обезьяннике» антиграва.

– Не понимаю я вас, бичи, – с фальшивым участием в голосе заговорил старший. После «удачной операции» его потянуло на философию. – Вы же все соцминимум получаете. Устроились бы на работу, получили бы общагу, глядишь, года через два и зажили бы как люди…

– Фуфло не гони, начальник, – огрызнулся Ригель, – что я с вашего президентского сороковника буду иметь в приюте? Баланду из синтетического картофеля да матрац с клопами? А пахать меня за это заставят на химзаводе, в опасном цеху и без противогаза…

Старший посмотрел на бомжей пустыми глазами – ему уже не терпелось получить магарыч, – забрался внутрь и захлопнул за собой помятую дверь. Менты выключили прожектор, погасили мигалку и рванули в сторону чернеющих вдали высоток.

Масяня застонала и села. Сладко потянувшись до хруста в суставах, она огляделась по сторонам:

– А где Бяха, мальчики, в магазин пошел?

– Будет нам магазин! – зло ответил Ригель. – Последний флакон был у него в заначке, так что теперь, Зужа, тащись через дорогу и бери на троих, как обычно. А мы тут пока с Масянькой за жисть покумекаем…

Бомжиха начала безропотно расстегивать пуговицы верхней кофточки.

Зужа не стал спорить – он тут был человеком новым, и в отсутствие Бяхи власть по праву старшинства переходила к Ригелю. Он встал, отряхнул с одежды песок и затрусил в сторону бетонного забора, ограждающего кольцевое шоссе.

Магнитное покрытие на дороге еще не успело остыть и распространяло резкий, неприятный запах. Он протиснулся в дыру, выглянул из-за столба придорожной рекламы, бросил внимательный взгляд направо, потом налево, а затем, от греха подальше, поглядел вверх. Штраф за переход в неположенном месте обошелся бы в тридцать семь деревянных, а это немедленный арест. Но, к счастью, машины здесь ходили редко, и камер наблюдения на этом участке не было. Дождавшись, когда мимо прогудит стотонный дальнобойщик, Зужа рванул через дорогу.

С ярко светящегося рекламного щита за нарушителем правил дорожного движения безучастно наблюдал седоватый ковбой с яркой упаковкой в руке. Надпись на рекламе гласила: «Только „Мальборо“ приведет тебя в страну грез».

Ларек, обслуживающий редких ночных прохожих да бомжей, живущих хабаром со свалки, чернел в сотне метров от забора первым бастионом цивилизации. Перед ларьком стоял приземистый антиграв-купе. «Сони-Моторола-Даймлер», – подойдя поближе, прочел Зужа на багажнике. Парочки, не располагавшие деньгами на мотели, часто выбирались сюда, чтобы потрахаться на пустыре.

Машина чуть слышно загудела, приподнялась над землей и потянулась к переезду. Зужа подождал, когда поднимется стальная пластина, защищающая окошко, и пробормотал в глубину: «Две „Столичных“ и „Белый медведь“». В зарешеченной бойнице появился считыватель. Зужа вставил в него карточку. На экране высветилась цифра, после чего на полку, заменявшую прилавок, легли три разовых шприца в яркой упаковке. Зужа сгреб их дрожащими пальцами и, воровато оглянувшись по сторонам, побежал обратно к пролому.